Дивное Дивеево
         
Главная | Дивное Дивеево | Пр. Серафим | Фотографии | Паломник | Статьи | Книги | Ссылки



Из детских воспоминаний о преподобном Серафиме Саровском(продолжение)

    Отделясь от богомольцев и впереди всех стояло хорошо знакомое нам грозное, гордое существо — госпожа Зорина, далекая родственница моего отца. За ней толпился целый штат женской прислуги, одетой так же, как и она сама, в черное с белыми платками на голове. Старуху поддерживали под оба локотка две не то белицы, не то клирошанки в бархатных остроконечных шапочках. Наскучив торжественным затишьем лесной поляны с ее молящимся народом, старая барыня проворчала, обращаясь ко двору своему: «Молиться успеем и дома. Приехала высказаться и выскажусь». И, подтолкнув в обе стороны своих приближенных, она выплыла с ними обеими на самую середину полукруга.
    «Отец Серафим, отец Серафим! — громко позвала она отшельника.— Как вы мне посоветуете? Вот я, генеральша Зорина, вдовею тридцатый год. Пятнадцать лет проживаю, может слыхали, при монастыре со всеми этими своими. За все это время соблюдаю середы и пятницы; теперь задумала по недельничать — так что вы на это скажете. Как посоветуете, Отец Серафим?»
    Если бы стая грачей низко пролетела, каркая, над толпою богомольцев, то не больше огорошили бы нас крикливые птицы, чем этот назойливый запрос госпожи Зориной, внезапно прервавший общее настроение.
    И отец Серафим, как бы озадаченный, заморгал на нее своими добренькими глазками: «Я что- то не совсем понял тебя,— проговорил он, и затем, подумав немного, прибавил.— Ежели ты это насчет еды, то вот что я тебе скажу: как случится замолишься, забудешь об еде — ну и не ешь, не ешь день, не ешь два — а там, как проголодаешься, ослабеешь, так возьми да и поешь немного».
    Улыбку умиления вызвало на всех лицах это, мудрое решение вопроса, сделанное свековавшим в лишениях отшельником. Старая же чванливая ревнительница поста как-то неловко попятилась вместе со своими придворными, проворно укрывшись с ними в толпе своих. А между тем богомольцы ослабели, стоя на солнечной припеке. Тело каждого входило в свои права, требовало пищи, отдыха.
   
На святом источнике батюшки Серафима Саровского
Отец Серафим поманил к себе Прокудина рукой: «Скажи им,— сказал он,— сделай милость, скажи всем, чтоб напились скорей из этого там родника. В нем вода хорошая. А завтра я буду в монастыре. Непременно буду».
    Когда же все утолив жажду, оглянулись, отца Серафима уже не было на пригорке перед хибаркой его, в которой ни стать ни лечь. Только вдали за кустами шуршал серп, срезая сухую лесную траву. В обратный к монастырю путь мы шли уже одни, семьей своей, соображаясь с усталой походкой бабушки, матери моего отца. С нами был только Алексей Нефедович, да длинный ряд домочадцев тянулся на некотором расстоянии позади. Толпы богомольцев уже вступали в монастырские ворота, когда мы все еще не выходили из широкого прохладного просека, в конце которого виднелись вдалеке главы монастырского собора.
    Отец тихо запел, что он всегда делывал, когда был между своими, и ему было хорошо на душе; запели, как всегда, и обе старшие сестры и брат подросток своим ангельским еще полудетским голосом, подтягивал им глубокий тенор Прокудина. Отделившись от прочей прислуги, двинулись стороной Семен и Василий, обычные басы наших семейных песен, и скромный, но стройный хор огласил высокие своды просека: «Тебе поем. Тебе благословим, Тебе благодарим и молимся. Боже наш. Боже наш. Боже наш...» Звуки последнего «Боже наш» еще замирали в вышине, когда мы тихо выступали на монастырскую поляну. А между тем кроткий облик лесного Старца невольно носился перед глазами поющих. Сестренка моя, Лиза, та самая, которую так обнимал Отец Серафим, называя ее сокровищем,— сестренка моя крепко держалась за меня обеими руками. При выходе из лесной темноты она сжала мою руку и, взглянув мне вопросительно в лицо, проговорила: «Ведь отец Серафим только кажется старичком, на самом деле он такое же дитя, как ты, да я. Не правда ли, Надя?»
   
Прижизненный портрет старца Серафима
Много с тех пор в продолжение следующих семидесяти лет моей жизни видала я и умных, и добрых, и мудрых глаз, много видала и очей, полных горячей искренней привязанности, но никогда с тех пор не видала я таких детски ясных, старчески прекрасных глаз, как те, которые в это утро так умильно смотрели на нас из высоких стеблей лесной травы. В них было целое откровение любви... Улыбку же, покрывшую это морщинистое изнуренное лицо могу сравнить разве только с улыбкой спящего новорожденного, когда, по словам нянек, его еще тешат во сне недавние товарищи — Ангелы. На всю жизнь памятны остались мне саженки мелких дров вперемежку с копнами сена, виденные мной в раннем детстве моем на лесной прогалине, подле дремучего леса посреди гигантских сосен, как будто стороживших этот бедный, непосильный труд хилого телом, но сильного Божией помощью отшельника. С раннего утра следующего дня отец Серафим, согласно своему обещанию, оказался уже в монастыре.
    Нас, паломников, он встретил, как радушный домохозяин встречает приглашенных им гостей, в открытых дверях внутренней своей келлии. Пребывания в пустыне не видно было на нем и следа: желтовато-седые волосы были гладко причесаны, в глубоких морщинах не заметно было крови от укушения лесных комаров; белоснежная полотняная рубаха заменяла заношенную сермягу; вся его особа была как бы выражением слов Спасителя: «Когда постишься, помажь главу твою и умой лицо твое, чтобы явиться постящимся не перед людьми, но перед Отцом твоим, Который втайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Лицо отшельника было радостное, келлия была заставлена мешками, набитыми сухарями из просфор. Свободным оставалось только место перед иконами для коленопреклонения и молитвы. Рядом со старым монахом стоял такой же мешок с сухарями, но открытый. Отец Серафим раздавал из него по пригорошне каждому подходящему к нему паломнику, приговаривая: «Кушайте, кушайте светики мои. Видите, какое у нас тут обилие». Покончив с этой раздачей и благословив последнего подходящего, старик отступил на полшага назад и поклонившись глубоко на обе стороны промолвил: «Простите мне, отцы и братья, в чем согрешил против вас словом, делом или помышлением» (отец Серафим шел в этот вечер на исповедь у общего для всех монастырского духовника). Затем он выпрямился и, осенив всех присутствующих широким иерейским крестом, прибавил торжественно: «Господь да простит и помилует всех вас».
    Так закончилось наше второе свидание с преподобным Старцем. Как мы провели остаток этого дня не помню, но зато тем более ярко сохранился в моей памяти третий и последний день нашего пребывания в Саровской пустыни. Исповедавшись, как я говорила, накануне, отец Серафим в этот день служил как иерей обедню в небольшой церкви. Размер ее позволял только немногим из паломников присутствовать при Богослужении.
    Вспомнив о нас, не попавших в храм, Преподобный выслал послушника сказать, что он выйдет к нам с крестом после Богослужения.
    Все мы, богатые и бедные, ожидали его, толпясь около церковной паперти. Когда он показался в церковных дверях, глаза всех были устремлены на него. На этот раз был он в полном монашеском облачении и в служебной епитрахили. Высокий лоб его и все черты его подвижного лица сияли радостью человека, достойно вкусившего Тела и Крови Христовых; в глазах его, больших и голубых, горел блеск ума и мысли. Он медленно сходил со ступенек паперти и несмотря на прихрамывание и горб на плече, казался и был величаво прекрасен. Впереди всей нашей толпы оказался в это время знакомый немецкий студент, только что приехавший к нам из Дерпта. Его рослая, красивая фигура и любопытство, с которым он смотрел на то, что ему казалось русской странной церемонией, не могли не привлечь внимание отшельника и он ему первому подал крест. Книрим, так звали молодого немца, не понимая, что от него требуется, схватился за крест рукою и притом рукою в черной перчатке. «Перчатка»,— укоризненно заметил Старец. Немец же только окончательно сконфузился. Отец Серафим отступил тогда шага на два назад и заговорил:
    «А знаете ли вы, что такое крест? Понимаете ли вы значение креста Господня?» — и красноречивым потоком полилась звучная, стройная речь из уст вдохновенного монаха...
    Ежели бы и доставало у меня памяти, чтобы сохранить за все эти годы слова отшельника, то и тогда не могла бы я занести импровизированную эту проповедь в свои воспоминания. Я в то время не была в состоянии уразуметь ее. В то время мне не могло быть более десяти лет.
    Но что могло тогда понимать, видеть и слышать дитя, того не изгладили из памяти моей десятки годов прожитой с тех пор жизни. Не забыть мне этого ясного взора, вдохновенного в эту минуту мудростью свыше, не забыть внезапно преобразившегося лица дровосека Муромских лесов. Живо помню звуки голоса, говорившего «как власть имеющий» малому стаду собравшихся в Сарове богомольцев. Помню сочувственный блеск в черных очах Прокудина, помню старую бабку свою, смиренно стоявшую перед отшельником, «аки губа напоемая». Помню юношеский восторг, разгоравшийся в глазах меньшего дяди. Его заметил проповедник и слегка, нагнувшись к дяде сказал: «Есть у тебя деньги?» Дядя бросился было разыскивать в карманах бумажник. Но отшельник остановил его тихим движением руки: «Нет, не теперь,— сказал он.— Раздавай всегда — везде». И с этими словами протянул к нему первому крест. И покойный дядя мой не «отошел скорбяй», как это было с богатым юношей Писания...
   
С богомолья из Серафимо-Дивеевского монастыря
Мы торопились выехать в обратный путь. Запоздали мы немного, и нам не пришлось выбраться засветло из окраины сыпучих песков, огибающих все еще страшный по слухам дремучий Саровский бор. Пешие паломники, между которыми, как всегда, было много хилых, слабых от старости, женщин и детей уже ушли вперед. На монастырском дворе то и дело слышался грохот отъезжавших экипажей более состоятельных богомольцев.
    И наши лошади стояли уже у крыльца гостиницы. Сытые кони наши били оземь копытами, поторапливая своим нетерпением прислугу, разносившую по экипажам дорожную нашу кладь. К Алексею Нефедовичу, ехавшему верхом и заносившему уже ногу в стремя, подошел старый монастырский служка. «Еще утресь,— сказал он,— Отец Серафим, выходя из церкви, изволил шепнуть мне мимоходом свой наказ, чтобы вы, Алексей Нефедович, не отъезжали вечером, не повидавшись с ним еще раз». «Проститься хочет старый друг, отец мой духовный,—заметил на это Прокудин и, оборотившись к нам, промолвил.— Идите за мной и вы все».
    И вот вся наша семья с отставным гусаром во главе, снова потянулась по длинным коридорам монастырского корпуса.
    Дверь в прихожую отшельника была открыта настежь как бы приглашая войти. Мы разместились молча вдоль стены длинной и узкой комнаты, насупротив дверей внутренней келлии.
    Последний, замиравший луч заходившего солнца падал на выдолбленный из дубового кряжа гроб, уже десятками лет стоявший тут в углу на двух поперечных скамьях. Прислоненная к стене, стояла наготове и гробовая крышка... Дверь келлии беззвучно и медленно отворилась. Неслышными шагами подошел старец к гробу. Бледно было его бескровное теперь лицо, глаза смотрели куда-то вдаль, как будто сосредоточенно взглядываясь во что-то невидимое, занявшее всю душу, весь внутренний строй человека. В руке его дрожало пламя поверх пучка зажженных восковых свечей. Налепив четыре свечи на окраинах гроба, он поманил к себе Прокудина и затем пристально и грустно глянул ему в глаза. Перекрестив дубовый гроб широким пастырским крестом, он глухо, но торжественно проговорил: «В Покров». Слово святого Старца было понято как самим Прокудиным, так и окружающими как предсказание его, Прокудина, кончины. Под потрясающим впечатлением этого предсказания покинули мы Саровскую обитель.
    Более не довелось мне в жизни видеть преподобного Серафима. Чуть ли не в следующем (1833) году иноки нашли его в своей келлии усопшим на коленях во время молитвы.
    Но, конечно, в семье нашей не было долго конца разговорам об обаятельной личности великого подвижника и мирного апостола труда, а ныне прославляемого Церковью Чудотворца. Мне остается рассказать, как сбылось слышанное мною прорицание батюшки отца Серафима, а сбылось оно в том же году.
    Наступил праздник Покрова Богородицы. Что сделалось в этот день с нашим Нижним, всегда таким спокойным, когда с него сбывает ярмарочная суматоха и он засыпает на всю зиму, как бы мертвым сном. Четверня за четверней несется мимо нашего дома на конце Малой Покровки. Кажется всякий, имеющий экипаж, дал себе слово проехаться по этой улице, поворотить направо и остановиться перед большим белым домом баронессы Моренгейм. Здесь в эту зиму квартировал А. Н. Прокудин. Он сегодня приобщался Святых Таин и «весь город» ехал сюда, чтобы его поздравить. И наши все старшие отправились туда же. Лошадей, разумеется, не запрягали, так как из окон нашей гостиной видны были наискось окна дома Моренгейм. Нас меньших, меня и сестренку, оставили под охраной мадам Оливейра, старушки испанки, которую Прокудин отыскал где-то в трущобах Москвы умирающей от голода и нужды и привез в дом моей матери, чтобы она ее выходила и откормила, пока священник, отец Павел будет ее обучать догматам и обрядам нашей веры.
    Пламенным желанием испанки было уже теперь постричься в монахини в лежащий неподалеку девичий монастырь. Сидя в этот памятный день с нами, девочками, и работая свое нескончаемое, штучное одеяло, бедная иностранка посматривала на свои дряхлые, худые ручки и вздыхала, думая, вероятно, когда-то они пополнеют. Но вот, тщательно сложив свою работу, она сказала нам: «Не пойти ли нам тоже с вами прогуляться до дома Моренгейма. В дом мы с вами, разумеется, не войдем, но мы можем уловить минуту, когда мой благодетель выйдет на балкон, чтоб поклониться ему и поздравить его». Мы собрались в одну минуту и, завернув за угол, стали медленно прохаживаться перед домом, где уже гуляли другие дети, кто с гувернанткой, а кто и с нянькой. На колокольне ближней церкви пробило два часа. Стеклянная дверь на балкон Моренгейма зашевелилась, но когда она открылась, то из нее вышел не хозяин дома, а только общий всему Нижнему врач и друг Линдегрин. Робко подошла к решетке испанка, спрашивая: «Что наш Прокудин?» «Что Ваш Прокудин? — ответил доктор.— Он здоровее всех нас и, вероятно, доживет до ста лет. Теперь прохаживается себе по комнатам своим бодрым шагом, угощая своих гостей рассказами о делах Спасителя на земле, и так рассказывает, что всякому кажется, будто бы он слышит это в первый раз. Желая совершенно убедиться в его здоровье, я выдумал какой-то глупый анекдот, где, приходилось щупать пульс у каждого из гостей. Я пощупал пульс у толстого господина Смирнова и у старой мадам Погуляевой, и пульс того, который, по предсказанию, должен был скончаться в этот день, оказался ровнее и крепче всех. Извольте после этого верить предсказанию». И добрый немец, повернувшись на одной ножке, почтительно поклонился испанке, послал каждой из нас по воздушному поцелую и ушел обратно за стеклянную дверь.
    На колокольне пробило половина третьего. Вдруг стеклянная дверь наверху распахнулась и сбежал опрометью по ступеням бледный, как смерть лакей; он кричал: «Умирает, меня послали за духовником!» Но как ни близка была церковь и как ни спешил отец Павел, все же ему пришлось дочитать отходную над усопшим, над холодеющим уже трупом того, кого бедные и богатые называли другом нищих и убогих. Умирая, он опустился на кресло, прильнув головой к его высокой спинке. Правильные благородные черты лица отставного гусара были совершенно спокойны. Казалось это младенец, тихо уснувший на коленях матери.
    «Преставился»,— громко сказал седовласый пономарь, стоявший с кадилом в руках.
    «Да,— прибавил священник, утирая крупную слезу с щеки.— И теперь он там, откуда же отбеже и печаль и болезнь и воздыхание». Врачи не обнаружили в скончавшемся никакой болезни и не отыскали никаких признаков приближающейся смерти. Может статься в Нижнем или в окрестностях Сарова найдется кто-либо, еще помнящий смерть Прокудина, этого человека, горячо любившего Бога и ближних. Он, вероятно, подтвердит мои воспоминания. Помнят ли в Сарове или нет прорицательное слово, сказанное отшельником своему другу и ученику, ввиду издавна приготовленного им для себя гроба? — Не знаю. Во всяком случае оно сбылось.

Надежда Аксакова, старица Шамординской обители. Будучи уже в весьма преклонном возрасте, написала воспоминания о посещении Саровской пустыни в 1831 году. Ее воспоминания впервые опубли- кованы в г. Ковно в момент прославления преподобного Серафима (1903).
Евгений Поселянин
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]



Главная | Дивное Дивеево | Пр. Серафим | Фотографии | Паломник | Статьи | Книги | Ссылки

© Vinchi Group 2002
andrey@vinchi.ru