Дивное Дивеево

После пятнадцатилетнего его пребывания в затворе, 25 ноября 1825 года, вновь явилась ему Богоматерь в сопровождении Климента Римского и Петра Александрий- ского,— их же был день,— и повелела возлюбленному Своему избраннику оставить затвор и идти сначала в пустыньку. В тот же день, после утреннего правила, Старец отправился к настоятелю оби- тели и, получив от него благословение, в первый раз за время своего затворничества вышел в лес и направился к своей дальней пустыньке, как повелела ему Богоматерь. Но не дойдя до нее, верстах в двух от обители, недалеко от Богословского родника, там же, где стояла на столбике икона апостола и евангелиста Иоанна Богослова, он увидал на пригорке шедшую к нему Владычицу, а позади ее двух апостолов — Петра и Иоанна Богослова. Пречистая ударила жезлом в землю, из которой пробился «источник фонтаном светлой воды»; преподав Свое благословение водам изведенного Ею источника, Божия Матерь даровала им силу исцеления от болезней. Преподобный Серафим остался на этом месте, где стояли пречистые стопы Царицы Небесной, и начал трудиться над устройством и обделкой чудесного источника. Вода его никогда не портилась, хотя бы долго стояла в сосуде, а больным, пившим или омывавшимся ею, подавала исцеле ние.

Преподобный Серафим ходил к реке Саровке, собирал там камни и носил их к источнику, который стали называть «Серафимов», и обкладывал его ими со всех сторон. Видя труды Преподобного, братия построила ему на той же горке около родника небольшую келлию без окон, в которой он мог бы укрываться от дождя и стужи, и все это место получило название «ближней пустыньки». В этой ближней пустыньке, среди неустанной умной молитвы, Преподобный работал то около источника, то в огороде, который тут же возделал, то рубил дрова; здесь же за работой он принимал приходивших к нему за советом и помощью. Иногда видели его и в дальней пустыньке, куда он уходил для более уединенной молитвы; видели, как он, сидя у своей старой келлии, кормил огромного медведя. Ходил он, опираясь на палку, неся в руке топорик, а за плечами суму, наполненную песком и камнями, поверх которой неизменно лежало святое Евангелие. Когда его спрашивали, для чего он носит такую тяжесть, Преподобный отвечал словами святого Ефрема Сирина: «Томлю томящаго мя». Сверх белого балахона, опоясанного белым же полотенцем, Старец накрывался во время дождя или жары выделанной кожей вместо мантии и на вопросы, зачем он так убого одевается, отвечал: «Иоасаф царевич данную ему пустынником Варлаамом мантию счел выше и дороже царской порфиры».

И на сего-то праведника, подобного тем, которые, по словам апостола Павла, проидоша в милотех и в козиих кожах... в пустынех скитающеся.., скорбяще, озлоблени... их же не бе достоин весь мир (Евр. 11, 37—38), воздвигли гонение некоторые из монастырской братии, с тайной завистью смотревшие на его подвиг. Им казалось соблазнительным, что Преподобный, оставив затвор и выходя из своей келлии, не ходит в церковь. Вследствие их доносов пришло распоряжение из Тамбова, от епархиального архиерея, чтобы отцу Серафиму больше не приносились Святые Дары в его келлию, а чтобы он сам приходил в церковь для принятия Святых Таин. Со смирением принял святой Старец распоряжение Преосвященного и сказал: «Хоть бы на коленочках пришлось мне ползти для исполнения послушания, но все-таки не оставлю приобщаться животворящих Тайн Тела и Крови Христовых».

   С тех пор преподобный Серафим стал неопустительно во все воскресные и праздничные дни ходить в больничную церковь для причащения. Это обстоятельство только способствовало привлечению все большего и большего количества усердствовавших ко святому Старцу. Не могла вместить малая больничная церковь всех богомольцев в день причащения отца Серафима, и большая часть народа стояла вне храма, ожидая его выхода. На пути из храма в свою келлию Преподобный обыкновенно ни с кем не вступал беседу и как бы никого не замечал вокруг себя. И только уже пришедши к себе, отец Серафим благословлял народ и начинал , прием. Чем больше посетителей приходило к нему, тем больше возрастало число свечей, горевших перед иконами в монастырской келлии Преподобного, так что в ней, несмотря на то, что печь никогда не топилась, и в холодное время было жарко. «Они приносят мне елей и свечи,— говорил Преподобный,— и просят помолиться за них. Вот когда я читаю правило свое, то и поминаю их сначала единожды. А так как по множеству имен я не смогу повторять их на каждом месте правила, где следует,— тогда и времени мне недостало бы на совершение моего правила,— то я и оставлю все эти све- чи за них в жертву Богу, за каждого по одной свече, за иных — за несколько человек — одну большую свечу, за иных же постоянно теплю лампады и, где следует на правиле поминать их, говорю: «Господи, помяни всех тех людей, рабов Твоих, за их же души возжег Тебе аз, убогий, сии свещи и кандила».

Молитву за людей Преподобный избрал теперь особым подвигом своей жизни, ибо он вступал на но- вую ступень трудничества — служение ближним. Положены были ему и видимые знаки от Господа во время его молитвы за людей: если свеча, воз- жженная им за какого-либо человека, падала,— это было знамением, что человек тот впал в грех, и тем пламеннее тогда становилась молитва подвижника. Это неотступное огненное борение с грехом человеческим, неустанное стояние на страже за души людские пред Богом, духовное водительство этих душ на пути к спасению возводило отца Серафима на новый и трудный подвиг старчества, которым Господь положил завершение жития Своего дивного избранника.

   «Как железо ковачу, так я передал себя и свою волю Господу Богу: как Ему угодно, так и действую; своей воли не имею, а что Богу угодно, то и передаю»,— говорил преподобный Серафим в ответ вопрошавшему его строителю Антонию о том, каким образом может Старец, даже не выслушав пришедшего к нему со своей духовной нуждой челове- ка, ответить на его скорбь. «Он шел ко мне,— говорил Старец,— как и другие, как и ты шел, яко к рабу Божию; я, грешный Серафим, так и думаю, что я грешный раб Божий; что мне повелевает Господь, как рабу Своему, то я передаю требующему полезного. Первое помышление, являющееся в душе моей, я считаю указанием Божиим и говорю, не зная, что у моего собеседника на душе, а только верую, что так мне указывается воля Божия для его пользы».

   Эта вера, величайшее смирение и пламенная любовь к Господу преподобного Серафима соделали его вещественным и драгоценным сосудом, вме- щавшим в себе Божественный огонь.