Дивное Дивеево

Вся история девеевской обители

Помню: вижу преподобного Серафима Саровского. Он входит в балахончике ко мне (во сне), нагибается надо мной, а я сижу или лежу, не помню, и читает мне медленно молитву - «Всемилостивую». И я ощущаю на ...
На главную Новости Забыть нельзя простить(непридуманные рассказы о войне)
Забыть нельзя простить(непридуманные рассказы о войне)
09/05/2011 09:05:18

Я впервые увидел пленных немцев в центре города, на Ковенском переулке, где они восстанавливали лютеранскую церковь, разрушенную в 1942 году.

Мы, мальчишки военных лет, пережившие блокаду, часто прибегали посмотреть на пленных, по вине которых от голода и от обстрелов погибли наши близкие. Честно говоря, у нас, детей, особой ненависти к немцам не было, больше любопытства. Мы видели, как плохо они были одеты. У них были тонкие шинельки, порванные или зашитые кое-как. Правда, мы были одеты не лучше. Но у нас здесь был свой дом, где мы могли согреться, спрятаться от дождя или снежной бури. Немцам же негде было укрыться. Они прятались среди развалин, дрожа и кутаясь в свои промокшие шинели. Чтобы как-то прокормиться, пленные мастерили незатейливые деревянные игрушки, которые они меняли на хлеб.

Со временем мы, ребятня, стали совсем близко подходить к пленным, с любопытством разглядывая их небритые, истощённые голодом лица. Скоро мы даже стали отличать их друг от друга. У нас появились и «свои» немцы, дружески махавшие нам рукой, когда мы после школы прибегали к ним. Мы приносили им кусочки хлеба, к которому ещё сами не успели привыкнуть, да и не имели его вдоволь. Они с жадностью ели хлеб, держа его двумя руками, чтобы не потерять ни крошки драгоценной еды. Иногда мы собирали окурки для них.

Взрослые, однако, нас не поддерживали в нашем стремлении накормить пленных, они не могли забыть себя такими же голодными всего два-три года назад. Они говорили, что если бы всё было наоборот, вряд ли немцы кормили бы русских пленных. Но никто нас не гонял, а иногда сердобольные горожане даже давали для немцев кое-какую одежонку.

Со временем мы узнали несколько немецких слов, таких как «данке» (спасибо), «раухен» (курить) и другие, сопровождаемые характерными знаками.

Особенно часто мы общались с немцем по имени Манфред. Он, был старше других, и казался нам, мальчишкам, стариком. Но ему, как я сейчас понимаю, было около 30-35 лет. Просто он был истощён больше других.

Однажды, в первых числах января 1947 года, Манфред подозвал нас. Мы подошли к нему, отдав еду, оставшуюся после нехитрой рождественской трапезы. Он взял, как и всегда, с благодарностью. И вдруг протянул моему другу спичечный коробок, что-то сказав при этом. Мы ничего не поняли.

Лишь дома, открыв коробок, мы увидели в нем маленький оловянный крестик и кусочек бумажной полоски, видимо, оторванной от газеты, где на немецком языке были написаны какие-то слова и цифры. Тогда мы не поняли, что это были за знаки. Видимо, он хотел нам что-то оставить на память, не надеясь выжить. Положив свой крестик в коробок, Манфред, вероятно, надеялся, что мы сохраним его и записку как память о нём, а ведь больше у него ничего и не было.

Это была последняя встреча с Манфредом. На следующий день стройка опустела: либо немцев перевели на другие, более важные, объекты, либо их стали отпускать домой.

Я переехал в другой район Ленинграда и мои отношения с другом прервались. Правда, мы иногда с ним перезванивались и поздравляли друг друга с праздниками.

Прошли годы. События тех лет не казались мне особенно важными, и я стал их забывать. Но вдруг звонок жены моего друга, прозвучавший в начале 2000 года, вернул меня в послевоенное детство. Женщина попросила меня приехать к ней, чтобы передать мне, как она сказала, тот самый спичечный коробок с крестиком и запиской. Я знал, что мой друг детства недавно умер, но я, к сожалению, не был на его похоронах, и звонок его жены был для меня неожиданным.

Семья моего друга по-прежнему жила в той же коммунальной квартире, в которой я так часто бывал в моём детстве. По дороге к ним я задавал себе вопрос: как же они сохранили тот коробок. И тут я вспомнил, что когда заходил к другу домой, то видел икону, висевшую в углу комнаты, и зажжённую перед ней лампадку. Теперь-то я понимаю, что семья моего друга была верующей. И, вот почему его мать, люто ненавидевшая немцев и из-за блокады, и из-за погибшего на фронте мужа, и из-за своей потерянной молодости, и из-за мысли, что она должна остаться на всю жизнь одной, всё же не выбросила эту коробочку: ведь там же был крестик. И появился он у них в дни Рождества.

Я шёл по давно забытому переулку, и что-то щемило моё сердце: то ли воспоминания детства, то ли память о моём друге, с которым я не встречался более пятидесяти лет.

Меня встретила пожилая женщина и провела в свою комнату. Везде стояли фотографии ее умершего мужа, а в углу висела та же икона.

Женщина предложила мне чай. Я не отказался. Затем она достала тот самый коробок. Я с волнением открыл его и увидел маленький оловянный крестик и изрядно выцветшую записку. Я раскрыл её и только теперь смог прочитать написанное. Там был указан город ? Нюрнберг, улица, номер дома и фамилия Манфреда –Вернер. Жена сказала, что перед смертью муж просил передать этот коробок мне, может быть, он надеялся, что я когда-нибудь увижу «нашего» немца или его родных и верну его, как воспоминание о послевоенных годах.

И вот, в 2007 году, судьба занесла меня в Германию, в тот самый город Нюрнберг, Надеясь отыскать родственников Манфреда или его самого, я взял с собой заветный спичечный коробок. По адресу, указанному в записке, я нашел дом. Он оказался на окраине города. На двери не было номера квартиры, а только фамилия: Вернер. Я нажал звонок. Меня спросили, кто я. И я на немецком языке ответил, что я из России и ищу Манфреда Вернера. Дверь открыли не сразу, видимо, хозяева находились в замешательстве, причину которого я узнал позже.

Я поднялся на второй этаж, где меня встретила полноватая женщина средних лет, седая. Из-за её спины выглядывал молодой мужчина. Я представился еще раз и вошел в небольшую квартирку.

Я спросил, знает ли хозяйка английский, которым я владел лучше немецкого. Получив утвердительный ответ, я достал заветный коробок и открыл его. Молча достал крестик и записку. Женщина с недоумением взяла крестик и взглянула на записку. И она всё поняла. У неё вдруг вырвалось по-немецки: «Майн фатер!» (Мой отец!) Слёзы появились на ее глазах. Она молча прижала крестик к губам, что-то шепча при этом.

Придя в себя, хозяйка сказала мне, что её отец умер в 1975 году. Он часто рассказывал ей о русском плене, о том, что в Ленинграде ему помогли выжить два русских мальчика, и о том, что он оставил им свой адрес, думая, что кто-нибудь из них передаст этот крестик его семье. И вот теперь, через почти 60 лет, его послание дошло до адресата.

Женщина познакомила нас с его внуком, тоже Манфредом. Он был очень похож на своего деда. Хозяйка, скрывая своё волнение, выставила на стол всё, что у неё было в холодильнике. Видимо, она хотела выполнить волю своего умершего отца: накормить своих спасителей.

Прожив большую жизнь, многое повидав, и видимо, став к старости немного сентиментальным, я с трудом удержался от нахлынувших на меня чувств. Женщина с большим вниманием выслушала меня о наших встречах с её отцом в Ленинграде. А, прощаясь, я сказал, что просьба, сделанная в Рождество, обязательно должна будет выполненной. Так и случилось.

Что касается заголовка этого рассказа, то каждый читатель может поставить запятую там, где подскажет его совесть. Я же поставил запятую после слова «нельзя». Забыть нельзя, простить.

Шмелькин Семен Федорович

 

 

Семейное предание

История реликвии нашей семьи такая же скромная и простая, как и она сама.
Маленькая иконка размером меньше ладони, старая и потертая, с неяркими
красками. У неё была непростая судьба, как и у нашей семьи.
Мой прадед, Иван Суворов, будучи еще юношей, сбежал вопреки воле матери из дома и записался в ряды Русской армии в конце 1915 года. Он был отчаянным и смелым, что не могло остаться незамеченным командиром.
Мой прадед получал звания и повышения. Но вскоре бравада и удаль сменилась пониманием происходящего: рядом гибли его товарищи, умирали от ран, замерзали в окопах прямо во сне, мучались в агонии от гангрены или задыхались от ядовитых газов. Бои затягивались, затихали, бойцы часто сидели без еды и боеприпасов. У войны нет красивых сторон…
Николай Второй, чувствуя всю сложность ситуации на фронте, пытался как-то подбодрить солдат, воодушевить, придать значимость бессмысленным жертвам и потерям. Он присылает для офицеров и особо отличившихся в боях солдат маленькие иконки с изображением святой Анны Кашинской. Изображение святой мученицы было нанесено на небольшой железный лист, который, в свою очередь, был закреплён на деревянной подложке, обтянутой холщевиной. И этот небольшой образок и кусок материи стали для моего деда и ангелом –
хранителем, и дневником. Иван Суворов, награждённый орденом за храбрость, мой прадед сумел запечатлеть на обратной стороне иконы свои самые сокровенные мысли: «…погиб товарищ Н….завтра страшный бой. Господи, спаси и сохрани!...мы не ели больше 4 дней, в нескольких метрах немцы, туман….»
Так эта иконка прошла через Первую Мировую, прошла вместе с моим предком через сугробы и болота во время Финской войны, уцелела, в отличии от прадеда, и во время Великой Отечественной войны, там, на Невском пятачке, под Ленинградом.
Странная эпоха страшных событий, искалеченные репрессиями судьбы соотечественников, уничтоженные или обожжённые войнами жизни сограждан, канувшие в небытие тысячи тысяч людей… В 1943 Иван Суворов был офицером Советской Армии, коммунистом. За ношение с собой атрибутов гонимой властью веры решением трибунала можно было быть, как минимум, – разжалованным и отправленным в штрафбат, а ,как максимум, – расстрелянным. Но, удивительным образом, иконка, фото жены с сыном и недописанное письмо родным уцелели в мясорубке тяжелейших боёв за осажденный фашистами город…Иконка выжила, прадед – нет.
Дедушка сам едва помнил своего отца, так что рассказать мне многого о славном и мужественном человеке не смог. Передав мне иконку, поведав историю её появления в нашей семье, он относился к ней не как к святыне, а как маленькой части памяти об отце. Мои родители погибли, когда мне ещё не было 3 лет и меня вырастили бабушка и дедушка. Получила в личное пользование кусочек истории, фамильную иконку, я в 10 лет и уже в слегка «реставрированном виде» (дед отдал знакомым привести икону в порядок).
Холщёвую обивку оборотной стороны иконки, дневника прадеда, ободрали и обтянули новеньким плюшем цвета клюквы. К сожалению, а дневник… выкинули, как утиль. Попав ко мне, реликвия вновь приобрела свою значимость и уважение.
Уже более 20 лет она стоит на самом почётном месте в нашей квартире, оберегая нас от всех бед. Уезжая из дома, я всегда беру её с собой как оберег. В дни, когда мои маленькие дети или родные и близкие заболевали, я читала перед ней «Отче наш», прося о помощи и защите.
Вроде бы век технологий, компьютеризация, эмансипация, менеджеры и банковские клерки, жестокие нравы…А чуду есть место! Если в него веришь, если бережёшь дом, если расчищаешь мысли и дела от гнева и обид, если чтишь историю: свою собственную, маленькую, семейную…

Светлана Суворова.

 
Комментарии
Всего комментариев: 1
2011/05/10, 12:41:43
Две замечательные жизненные истории...Когда читаешь о таких вот простых на вид,но глубоких по смыслу, событиях,не можешь сдержать слез,душевного трепета,чувств,которые очищают душу. Как хочется верить,что современный жестокий мир и наша порой страшная действительность не сломают и не ожесточат наши сердца. Просто надо в сердце всегда хранить Веру и поступать по-Божески!
Галина
Добавить комментарий:
Имя:
* Сообщение [ T ]:
 
   * Перепишите цифры с картинки
 
Подписка на новости и обновления
* Ваше имя:
* Ваш email:
Православный календарь
© Vinchi Group
1998-2024


Оформление и
программирование
Ильи
Бог Есть Любовь и только Любовь

Страница сформирована за 0.024513006210327 сек.