Дивное Дивеево

— В Церкви всегда совершается множество благодатных действий, проявлений любви Божией, только люди часто не распознают их. А иногда не хотят признать очевидное.
Расскажу об одном замечательном случае. Когда-то ко мне стала обращаться одна молодая женщина, по профессии врач. У нее был муж и двое детей. Ирина обратилась к вере уже взрослой, а ее муж, В. Д., тоже врач, был неверующим.
В этой семье все были врачами: и мать Ирины, и ее брат. Ирина, обратившись к Богу, стала стараться приобщить к вере и своих сыновей, которые были подростками. Но кроме нее вопросы религии и духовной жизни в семье никого не волновали.

Однажды Ирина сказала мне, что ее мать Мария Алексеевна заболела и хочет поисповедоваться. Мы поехали в госпиталь. Марии Алексеевне было 64 года. Предстояла операция на сердце, и она захотела побеседовать со священником. Мария Алексеевна была, как говорится, «немножко верующая»: изредка заходила в храм, чтобы поставить свечку и мысленно поклониться Богу. Она прожила нелегкую жизнь в нашем веке, много лечила людей, воспитывала своих детей. Измученное сердце износилось, и предстояло тяжелейшее испытание. Мы боялись, что в госпиталь не пустят священника, но все уладилось. У больной был постельный режим, но исповедовалась она стоя, в отдельном кабинете, который нам любезно предоставили.
Мария Алексеевна исповедовалась так, как может это сделать человек, не совершавший каких-либо серьезных проступков и вместе с тем плохо понимающий, что такое греховность. Во всяком случае, она была совершенно искренней, а ответственность момента заставляла задуматься о грехах.
Вскоре ее перевели в клинику на Большую Пироговскую. Перед операцией она еще раз кратко исповедовалась и причастилась. Во время операции с больной произошел инфаркт, и вместо запланированных четырех она продолжалась восемь часов. Как потом объясняли врачи, сердце превратилось в «лохмотья», которые было трудно соединить.
После операции Мария Алексеевна была помещена, как полагается, в реанимацию. Состояние ее было очень тяжелое, и она много дней не приходила в сознание.
Однажды вечером, когда в храме шла исповедь, появилась Ирина и сказала, что ее мама очнулась и хочет причаститься Святых Таин. Я взял Святые Дары, мы сели в машину и скоро приехали в больницу. Это было на рубеже 90-х годов, тогда священнослужители еще почти не появлялись в общественных местах, и служащие с удивлением смотрели на священника в епитрахили, неожиданно вечером появившегося в клинике.
Поднялись в реанимационную. Мария Алексеевна спала, но в этот момент она проснулась, и узнав, что я приехал, попросила меня впустить. Присутствующие врачи деликатно осведомились: «Вам нужна интимная обстановка?» — и удалились. Мария Алексеевна обрадовалась, поздоровалась со мной и, очень внятно и четко, медленно стала перечислять свои грехи. Она обдумывала слова, старалась увидеть в себе главное. Долго говорить она, конечно, не могла. Я прочитал разрешительную молитву и причастил ее. Мария Алексеевна вся была опутана проводами, я боялся задеть за что-нибудь и нанести ей вред и даже попросил одного из врачей приблизиться и наблюдать, чтобы не произошло случайно какой-либо неприятности.
После Святого Причастия Мария Алексеевна поблагодарила и стала говорить врачу, что, вот, хорошие люди — священники, они делают очень важное дело, — и почти тотчас вновь впала в забытье.
Мы уехали.
До того дня, когда больная очнулась и причастилась, у нее три раза останавливалось сердце, которое вновь «включали» при помощи современной аппаратуры. Все понимали, что дело обстоит печально. Врачи обнадеживали Ирину, но говорили, что после выздоровления у мамы будет плохо с памятью, ее придется учить простым словам и даже учить ходить и т. д. В. Д., муж Ирины, сам врач-реаниматолог, смотрел на все довольно безнадежно.
Была некоторая особенность в том, как Мария Алексеевна, очнувшись, приглашала священника. Она обратилась к врачу с просьбой позвонить дочери, которая знает нужного ей священника, но дала телефон сына. Когда ему позвонили, он был удивлен, так как ни о каком священнике не слышал. Вообще он был атеист и не одобрял религиозных устремлений.
Как я уже сказал, после Святого Причастия Мария Алексеевна опять впала в забытье, и через несколько дней у нее вновь перестало работать сердце. Его вновь «включили», и оно вновь остановилось уже в пятый раз, а затем... Мария Алексеевна вдруг пришла в себя и стала быстро поправляться. Всего в реанимации она пробыла 21 день. Весь коллектив врачей и медперсонал были поражены. В один из дней больницу посетил какой-то знаменитый профессор. Узнав об истории Марии Алексеевны, он заявил, что такого не может быть. Ему сказали, что приезжал священник... «А, тогда другое дело», — изрек профессор.
Мария Алексеевна вернулась в палату, обитатели которой уже потеряли надежду видеть ее. Через некоторое время я посетил ее. Мария Алексеевна уже ходила. В больницу меня привез ее зять на своей машине. Когда мы уезжали, В. Д. сделал над собой заметное усилие и произнес: «Я должен сказать — то, что произошло, превосходит естественные законы и возможности медицины...» Он высоко ставил честность и считал нужным сказать правду.
Еще через два месяца Мария Алексеевна с дочерью пришли ко мне. Я увидел моложавую, бодрую женщину. Она выглядела лучше, чем до больницы. Никаких повреждений памяти у нее не было ни в малейшей степени. Вскоре она отправилась на дачу сажать клубнику.
Чудо? — Несомненно, чудо, происшедшее на наших глазах и глубоко поразившее всех окружающих. Разве не должно такое удивительное событие перевернуть души, растопить сердца самых закоренелых атеистов?
Шло время. Мария Алексеевна не приходила в храм, занятая то на даче, то какими-то другими своими делами. Наконец, однажды она появилась в храме и стала вновь благодарить меня за поддержку перед операцией. Мы стали вспоминать события. Мария Алексеевна рассказала, что последней ее мыслью перед действием наркоза было воспоминание о детях. Она ощутила страшную боль, а затем стала чувствовать, что куда-то поднимается. Успела подумать, что, слава Богу, дети пристроены... Когда она очнулась, оказалось, что прошел 21 день. «У Вас пять раз останавливалось сердце, Вы это знаете?» — спросил я. Мария Алексеевна отвечала, что знает об этом только со слов врачей. «Но ведь Вы приглашали меня после третьей остановки сердца», — сказал я. И тут, к моему удивлению, Мария Алексеевна сказала, что не помнит и ничего не знает о моем посещении. «Как так, — стал я настаивать, — Вы просили врачей позвонить дочери и вызвать священника, дали телефон сына. Я приехал, Вы исповедовались и причастились».
Мария Алексеевна отвечала с видимым недоумением, что она ничего такого не помнит, она ни разу не приходила в сознание. «Но Вы же еще говорили с врачом, объясняли, что Вы думаете о священниках!» — горячо говорил я. Мария Алексеевна ничего не помнила, но добавила очень вежливо: «Раз Вы так говорите, значит, так было». Несмотря на эти хорошие слова, я понял ясно, что для Марии Алексеевны не существует этого чуда, этой удивительной и очевидной связи между таинством Святого Причастия и ее выздоровлением. По ее представлению, очевидно, произошло удивительное и редчайшее исцеление, которое можно назвать даже «чудом», но в природе много тайн, все бывает...
Определилась удивительная духовная ситуация. Во весь период после операции память «провалилась» у больной только в тех моментах, которые были связаны с вызовом и приходом священника. Все окружающие знали, что Мария Алексеевна приглашала священника, а от нее самой это оказалось сокрытым. Если было только редкое и удивительное неизвестное действие природы, зачем больная вызывала священника и причастилась, о чем тотчас должна была накрепко забыть? Ведь она действовала как бы бессознательно, но была в полном сознании. Для свидетелей выздоровления была явной связь между совершением таинства и последующими событиями; даже тот факт, что она полностью забыла об этом, по-своему свидетельствует о чуде. А сама Мария Алексеевна должна поверить в то, что с ней действительно произошло особое благодатное событие.
В Священном Писании сказано: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк. 16, 21). Это значит, что убедительность и очевидность слов Священного Писания не меньше, а даже больше самого невероятного чуда. Но все дело в расположении человеческого сердца: хочет человек или нет принять свидетельство Божией любви и силы?