Дивное Дивеево

Опять и опять возлюбленной  моей  дочери  со  всеми  во  Христе   сестрами. Молюсь о вас, обливаясь слезами в любви Христовой, чистой   и исполненной...

Так вот, ты мне пишешь, что у тебя  много  искушений.  Но  ими,   дитя мое, совершается очищение души. Среди скорбей, среди искушений   -- там находится и благодать. Там найдешь сладчайшего Иисуса.

Теперь  терпением  скорбей  ты  должна  показать,  что   любишь   Христа. И снова придет благодать,  и  снова  уйдет.  Только  ты  не   прекращай со слезами ее искать.

У  тебя  перед  глазами  есть  старица  игумения,  вся   святая   обитель. Есть у тебя старец, который входит во внутренние завесы и,   покрываемый Божественным облаком, упрашивает Бога. Есть у тебя и я,   последний, который, когда  происходит  посещение  Жениха,  все  Ему   говорю и горячо о тебе  и  всех  сестрах  прошу.  И  часто  Он  мне   возглашает:  "В  терпении  вашем   стяжите   души   ваши.*   Не   в   нетерпеливости. Все слышу, все будет, но не сразу!"

Так вот, матери и сестры  мои  в  Господе  возлюбленные,  снова   послушайте меня, вложите в ваши уши мои слова, преклоните ухо  ваше   в притчи.

Ибо  предстоит  мне  ради  любви  вашей  и  пользы  вашей  души   описать мою жизнь, чтобы вы увидели и получили силу и терпение, так   как без терпения невозможно победить человеку.

Монах без терпения -- это светильник без елея.

Пишу это [письмо] мелко, сберегая бумагу, так  как  у  меня  ее   нет. И лист пахнет лекарством от клопов и блох, потому что его  мне   прислал один врач, который со мной переписывается.  Поэтому  вы  уж   простите меня.

Так вот, в предельно кратких словах вам говорю: жил  я  в  миру   и тайно творил  суровые,  до  пролития  крови,  подвиги.  Ел  после   девятого часа и раз в два дня. Пентельские горы  и  пещеры  познали   меня как ночного ворона, алчущего и  плачущего,  ищущего  спастись.   Испытывал, могу ли я вынести страдания, уйти монахом на Святую Гору.

И  когда  хорошо  поупражнялся  несколько  лет,  просил,  чтобы   Господь меня простил, что я ем раз в два дня, и говорил, что, когда   приду на Святую Гору, буду есть раз в восемь дней, как пишут  Жития   святых.

Так вот, когда я пришел на Святую  Гору  и,  усердно  проискав,   не нашел никого, кто бы ел менее одного раза в день, затрудняюсь вам   рассказать о слезах и  боли  моей  души  и  возгласах,  от  которых   раскалывались горы: день и ночь плакал о том, что не  нашел  Святую   Гору такой, как о ней пишут святые.

Пещеры всего Афона принимали меня  своим  посетителем.  Шаг  за   шагом, как олени, которые ищут влагу вод, чтобы утолить свою жажду,   стремился я найти  духовника,  который  научил  бы  меня  небесному   созерцанию и деланию.

Наконец после двух  лет  многотрудного  поиска  и  купели  слез   решил я остановиться  у  одного  простого,  благого  и  незлобивого   старчика  вместе  с  другим  братом.  Так  вот,  старец   дал   мне   благословение подвизаться,  сколько  я  могу,  и  исповедоваться  у   духовника, который мне понравится.

Итак, я оказывал совершенное послушание.

А прежде чем остановиться у старца, у меня был  обычай:  каждый   день пополудни два-три часа в пустыне, где живут  только  звери,  я   садился и безутешно плакал, пока земля не  становилась  месивом  от   слез, и устами я говорил молитву. Я не знал, как говорить ее  умом,   но просил нашу Матерь Божию  и  Господа  дать  мне  благодать  умно   говорить молитву, как пишут в "Добротолюбии"  святые.  Ибо,  читая,   понимал, что существует нечто, но у меня этого не было.

И однажды случилось у меня много искушений.  И  весь  тот  день   я взывал с большей  болью.  И  наконец  вечером  на  заходе  солнца   успокоился, голодный, изнуренный  слезами.  Я  смотрел  на  церковь   Преображения на вершине и просил Господа, обессиленный и израненный.   И мне показалось, что  оттуда  пришло  стремительное  дуновение.  И   наполнилась душа моя несказанного благоухания. И сразу  начало  мое   сердце, как часы, умно говорить молитву. Так вот, я поднялся, полный   благодати и беспредельной радости, и вошел в пещеру. И, склонив свой   подбородок к груди, начал умно говорить молитву.

И только я  произнес  несколько  раз  молитву,  как  сразу  был   восхищен в созерцание. И хотя был внутри пещеры  и  дверь  ее  была   затворена, оказался снаружи, на Небе, в  некоем  чудесном  месте  с   предельным миром и тишиной души. Совершенное упокоение. Только  это   думал: "Боже мой, пусть я не вернусь  более  в  мир,  в  израненную   жизнь, а пусть останусь здесь". Затем, когда Господь  меня  упокоил   столько, сколько хотел, я снова пришел в себя и оказался в пещере.

С тех пор не прекратила молитва умно говориться во мне.

Затем, когда я пришел к старцу, приступил к  большим  подвигам,   всегда с его благословением.

Так вот,  однажды  ночью,  когда  я  молился,  снова  пришел  в   созерцание, и был восхищен мой ум на некое поле. И были [там] монахи   -- по чину, по рядам собранные на битву. И один высокий военачальник   приблизился ко мне и сказал: "Хочешь,  --  говорит  мне,  --  войти   сразиться в первом ряду?" И я ему ответил, что весьма желаю побиться   с черными напротив, которые  были  прямо  перед  нами,  рыкающие  и   испускающие огонь, как дикие собаки, так что один их вид вызывал  у   тебя страх. Но у меня не было страха, потому что была у меня  такая   ярость, что я своими зубами разорвал бы их.  Правда  и  то,  что  и   мирским я был такой мужественной души. Так вот, тогда выделяет меня   военачальник из рядов, где было множество отцов. И когда мы  прошли   три или четыре ряда по чину, он поставил меня в первый ряд, где были   напротив еще один или два диких беса. Они готовы были рвануться,  и   я дышал против них огнем и яростью. И там он меня оставил,  сказав:   "Если кто желает мужественно сразиться с ними, я ему не препятствую,   а помогаю".

И снова я пришел в  себя.  И  думал:  "Интересно,  что  же  это   будет за битва?"

Так вот, с тех пор начались  дикие  битвы,  которые  не  давали   мне покоя ни днем ни ночью. Дикие битвы! Ни часу отдохнуть. И я тоже   с яростью [нападал] на них.

Шесть часов [подряд] сидя на молитве, я не разрешал  уму  выйти   из сердца. По телу моему пот бежал ручьями. [Бил  себя]  палкой  --   безжалостно! Боль и слезы. Строжайший пост и  всенощное  бдение.  И   наконец свалился.

Все восемь лет каждая ночь  --  мученичество.  Убегали  бесы  и   кричали: "Нас сжег! Нас сжег!" Так случилось одной  ночью,  что  их   услышал и ближний мой брат, удивившийся, кто были кричавшие.

И однако в последний день, в  который  Христос  должен  был  их   прогнать, я уже думал, отчаявшись,  что  раз  тело  мое  совершенно   сделалось мертвым, а страсти мои действуют, как при полном здоровье,   бесы -- победители. Они меня, безусловно, сожгли и победили, а не я.   Наконец, когда  сидел  я,  как  мертвый,  израненный,  отчаявшийся,   чувствую,  что  открылась  дверь  и  кто-то  вошел.  Только  я   не   повернулся, чтоб посмотреть, а говорил молитву. И вдруг чувствую  у   себя внизу, что кто-то раздражает меня к наслаждению. Поворачиваюсь   и вижу беса, шелудивого, голова его в язвах, воняет! И бросился  я,   как зверь, чтоб его схватить. И когда  схватил  его,  были  у  него   волосы, как у свиньи. И он исчез.  Моему  же  осязанию  он  оставил   ощущение от своих волос, а обонянию -- вонь. И,  наконец,  с  этого   мгновения разбилась эта война и все прекратилось. И  пришел  мир  в   душу. И совершенное избавление от нечистых страстей плоти.

В  конце  той  ночи  я  опять  пришел  в  восхищение.  И   вижу   просторное место, и его разделяло море. И по всему  этому  простору   были везде расставлены ловушки. И были они спрятаны,  чтобы  их  не   было видно. А я был очень высоко и видел все, как в  театре.  Через   место же то должны были проходить все монахи. А в море был змей  --   страшный бес, у которого из глаз вырывался  огонь.  Разъяренный.  И   высовывал он свою голову, и смотрел -- попадаются ли в  ловушки?  А   монахи, проходя без страха и внимания, попадались иной за шею, иной   за поясницу, иной за ногу, иной за руку. И, видя это, бес  смеялся,   радуясь и веселясь. А я очень печалился и плакал. "Ах! -- говорил я,   -- лукавый змей! Что ты нам делаешь и как нас прельщаешь!"  И снова   пришел в самого себя и был в своем домике.

Чин мой был таков, чтобы  вкушать  один  раз  в  день  немного:   умеренно хлеб и пищу. И будь то Пасха или масленица --  еда  у  нас   была одна. Один раз.

И в течение всего года -- всенощное бдение.

Чин этот мы восприняли с отцом Арсением от  одного  трезвенного   и святого старца, отца Даниила. Тогда были и многие другие  святые.   Этот был один из них. И священник, и совершеннейший безмолвник.  На   литургию не допускал никого. Длилась его литургия три  с  половиной   или четыре часа. От слез он не мог  произносить  возгласы.  Месивом   становилась  земля.  Поэтому  [он]  и   сильно   медлил.   Он   был   священнослужителем пятьдесят с лишним  лет,  ни  на  один  день  не   помышлял оставить Божественную литургию. А во время Великого  поста   во все  дни  совершал  Преждеосвященную.  И  в  конце  без  болезни   преставился.

А другой был русский. У него  день  и  ночь  были  непрестанные   слезы. Весь парящий и полный  созерцания,  он  превзошел  и  многих   прежних святых. Говорил: "Когда кто-нибудь видит  Бога,  ничего  не   может Ему сказать, только плачет от радости".  Был  у  него  и  дар   прозрения, ибо [он] знал приходящих.

Итак, чин мы взяли от первого. Он не принимал  никого,  как  мы   сказали. Но так как я сам был очень настойчив в поисках ради знания,   или и по устроению  Бога,  Которого  горячо  искал,  он  уступил  и   принимал меня. И  каждый  раз  говорил  мне  несколько  наполненных   благодатью слов. И шагал я всю  ночь,  чтобы  прийти  туда  одному,   увидеть это  поистине  божественное  зрелище  и  услышать  одно-два   словечка.

Эти двое были в совершенном  затворе.  Были  и  многие  другие,   каждый из которых имел свой дар. И все освященные,  благоухающие  в   пустыне, как лилии.

Однажды, шагая ночью в  полнолуние,  шел  я  к  старцу  сказать   помыслы и причаститься. Когда пришел, то остановился чуть вдали  на   верху одного камня, чтобы не потревожить их умное бдение. И, сидя и   умно молясь, услышал я сладкий голос, пение птицы. Было,  наверное,   четыре часа ночи. И захвачен был мой ум этим голосом. И пошел я  за   ним посмотреть, где эта птица. И внимательно  всматривался  туда  и   сюда. Наконец вышел в поисках на один прекрасный луг. И,  продолжая   путь, шел по белоснежной дороге  с  бриллиантовыми  и  хрустальными   стенами. А под стенами росли цветы разнообразные и златоцветные. Так   что ум мой забыл о птице и весь был пленен созерцанием того рая. И,   продолжая идти, подошел к  одному  дворцу,  высокому  и  чудесному,   поражающему ум и рассудок. И в дверях стояла Матерь Божия, держа  в   Своих объятиях, как младенца, сладчайшего Иисуса. Вся блистающая как   белейший снег. И, приблизившись, я  поцеловал  их  в  беспредельной   любви. И Младенец обнял меня и что-то мне сказал. Не забываю любовь,   которую выказала мне Она, как настоящая Мать. Тогда  без  страха  и   стеснения я приблизился к Ней, как приближаюсь к Ее иконе. И то, что   делает малое и невинное дитя, когда увидит  сладкую  свою  матушку,   подобное -- и я. А как я ушел от Нее -- и сейчас не знаю, ибо ум мой   был весь поглощен горним. И пойдя оттуда другой дорогой, снова вышел   к лугу. Там было прекрасное жилище. И дали мне там благословение  и   сказали, что здесь лоно Авраамово и есть обычай -- проходящему здесь   давать благословение. И так я прошел и там, и пришел в самого себя.   И нашел себя приникнувшим к камню.

И, оставив цель, с которой шел, я спустился  в  пещеру  святого   Афанасия поклониться в радости иконе Богородицы, ибо было у меня  к   Ней большое благоговение. До этого, вначале, я там жил шесть месяцев   по любви к Ней и поддерживал там лампаду. День и ночь это было моим   занятием.  Так  вот,  поскольку  я  весь  был  пленен   той   ночью   Божественной любовью, спустился туда, чтобы  возблагодарить  Ее.  И   едва вошел и поклонился Ей, стал пред Ней и говорил, благодаря,  --   от сладчайших Ее уст изошло  сильное  благоухание,  как  освежающее   дыхание, наполнившее мою  душу.  И  стал  я  безгласным  во  втором   восхищении на долгое время. И когда [братия] проснулись и екклисиарх   пришел посмотреть лампады, я, [поскольку  был]  вне  себя,  убежал,   чтобы он ни о чем не догадался или не начал меня спрашивать.

В другой раз,  снова  во  время  бдения,  уединившись  в  своем   маленьком домике, -- ибо мы с  отцом  Арсением  бдели  каждую  ночь   каждый в своей келлии с молитвой и со слезами -- снова пришел  я  в   созерцание. Свет наполнил мою келлию, как бывает это днем. И посреди   келлии явились трое детей, до  десяти  лет  каждый.  Одного  роста,   одного вида, в одинаковой одежде, с одинаковыми по красоте  лицами.   И я, удивляясь их виду, был весь вне  себя.  А  они,  касаясь  один   другого, втроем благословляли меня, как благословляет священник,  и   мелодично пели: "Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся.   Аллилуйя!" И шагали ко мне, и снова шли назад, не  оборачиваясь,  и   снова шагали ко мне с пением. А я говорил про себя, размышляя: "Где   такие малыши научились петь так прекрасно и благословлять?" И в  ум   мне не пришло, что на Святой  Горе  нет  таких  маленьких  и  таких   прекрасных детей. И так снова, как пришли они, так  и  ушли,  чтобы   пойти благословлять и других. И я был изумлен настолько, что  целые   дни должны были пройти, пока растворилась радость и  изгладилась  в   моей памяти. Но такое не изглаживается никогда.

В другой раз я был  очень  огорчен,  А  известно,  что  Бог  не   утешает душу и не показывает ей это,  когда  она  вне  опасности  и   страшных искушений, а только когда это необходимо. Не просто так  и   не случайно.

Так вот, в безмерной моей скорби, как и раньше,  полный  света,   на кресте, явился Иисус и, преклонив голову, мне напомнил: "Смотри,   сколько Я вынес для тебя!" -- и все скорби мои как дым растаяли.

Что нам  сказать  о  столькой  любви,  которую  выказывает  нам   Господь, чтобы нас спасти! А мы из-за мельчайшего искушения все это   забываем. Хотя там, среди искушений и скорбей, находится Христос. Но   переживания и попечения о том, как прожить, не называются скорбями,   а только скорби  ради  Христа.  Гонения,  страдания  ради  спасения   другого, подвиги ради любви Христовой и  сопротивление  искушениям.   Бедствовать  до  смерти   ради   Христа.   Терпеть   несправедливые   оскорбления и брань. Быть презираемым всеми как прельщенный.  Тогда   по справедливости Господь утешает душу и веселит ее.

Однажды  я  был  очень  опечален,  да  и  вся  моя  жизнь  была   сплошным мученичеством. И больше всего я страдаю за других, -- когда   хочешь их спасти, а тебя не слушают, и ты плачешь и молишься, а они   смеются, и над ними властвует искушение. Так вот, когда я находился   в печали и сильной боли, пришел в созерцание. И, шагая, оказался на   поле, вся земля -- как белый снег. И я недоумевал, изумленный:  как   оказался я в этом прекрасном месте? И искал выход, желая уйти: вдруг   кто-то встретится и будет меня ругать, так как  я  вошел  туда  без   разрешения. И, глядя с любопытством направо и налево,  чтобы  найти   выход, увидел я некую дверь в подземелье и вошел туда.  И  это  был   храм нашей Пресвятой Богородицы. И  сидели  там  прекрасные  юноши,   одетые в чудесный наряд. И был у  них  красный  крест  на  груди  и   впереди на шлеме.  И  поднялся  с  трона  один,  бывший  как  будто   военачальником и одетый в более блистательный наряд, и говорит мне:

-- Иди сюда, -- говорит, -- ибо тебя ожидаем. И  предложил  мне   сесть.

-- Прости меня,  --  говорю,  --  я  недостоин  сесть  там,  но   достаточно для меня стоять здесь, у ваших ног.

И,  улыбнувшись,  он  оставил   меня   и   подошел   вперед   к   иконостасу, к иконе Богородицы, и говорит:

--  Госпожа  и   Владычица   всех,   Царица   Ангелов,   Чистая   Богородице Дево! Покажи Твою благодать этому Твоему  рабу,  который   так страдает ради Твоей любви, да не будет он поглощен скорбью!

И вдруг  от  иконы  изошло  такое  сияние  и  показалась  такой   прекрасной Богородица во весь рост, что от этой красоты -- в тысячу   раз светлейшей солнца -- я упал вниз, к Ее ногам, не в силах на Нее   смотреть, и, плача, взывал:

-- Прости меня, Матушка моя,  что  в  своем  неведении  я  Тебя   печалю!

И так, поистине плача, пришел  я  в  себя,  мокрый  от  слез  и   полный радости.

Но сейчас я рассказываю только об утешениях.  Нужно  рассказать   и о том, что эти [утешения] были  [посланы]  за  столь  невыносимые   скорби и ядовитые до  смерти  искушения.  Так  что  каждому  такому   утешению предшествовали смертная скорбь и натиски преисподней тьмы,   от которых задыхается душа...