Портал "Дивное Дивеево"

Официальный сайт Дивеевского монастыря - diveevo-monastyr.ru

(составленная оптинским старцем схииеромонахом Анатолием Потаповым). Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной ...
На главную Новости Дневник неизвестной
Дневник неизвестной
07/02/2012 20:31:55

Была осень. Сыпались золотые листья. Только небо – ясное, голубое – грело землю, жалело её. В один из таких дней я пошла на кладбище. Был день памяти Елизаветы Михайловны, c которой я всегда молилась вместе с незабвенным батюшкой о. М. за его маму. Грустно на душе. Ещё живы воспоминания о нем, ещё нередко стоит он как живой перед глазами. А где же те, что были со мной раньше? – Спят. Взял их с собой батюшка о. М. Уснули они, чтобы уже не просыпаться на земле. И вот в эту годовщину, третьего сентября, сорок дней как ушла туда, к батюшке, Ольга Николаевна. Спит Лизочка, которая ходила вместе со мной. Спит Людмила Ивановна, матушка Михаила, София Кирилловна. Где остальные – не знаю. Сидела я так и думала, пока ждала, когда придет Ольга Кирилловна: старенькая она стала, руки и ноги трясутся, слабенькая.
В этот день не была я у литургии: наелась и стыдно мне стало приступать с молитвой ко Господу. Сколько раз праведные люди говорили мне, что перед литургией есть и пить никогда не надо. Один раз в неделю потерпеть можно. А я это всё нарушаю. Живу по-своему. И молилась плохо. Села я и задумалась на кладбище о своей жизни. Жаль стало прожитого времени. Как много-много можно было сделать. Тут же, недалеко от меня, стояли нищие. Один слепой стоял на коленях, часто кланялся людям и просил милостыню.

Какой-то довольно высокий священник полный, седой, по-гречески читал Евангелие. Изредка он оглядывал нищих и предлагал деньги то одному, то другому; деньги, которые подавали ему само-му. Я его видела несколько раз, но что-то не тянуло к нему, хотя и думалось, что нести такой подвиг можно лишь при известной духовной выправке. Около меня тихая, скорбная фигура старца. Одет он обыкновенно: дорожный плащ, шляпа. Но в тот момент, когда я его увидела, шляпы на нем не было, седые волосы, гус-тые, гладко причесанные, подобраны под халат.

Он стоял, держа в ру-ках Псалтирь, и читал, ни-кого и ничего не замечая. Когда ему подавали копейку или две, он отрывался от чтения, поднимал вверх свои добрые глаза, голубые и ясные как небо, и ласко-во спрашивал: «Кого помянуть?» И затем поминал тех, чьи имена ему называли. Подходили детки, давали доброму дедушке копеечку, и ни одну он не брал даром, а каждого ребенка спрашивал: «Деточка, о ком помолиться надо?» И дети простодушно называли ему свои имена, а он молился о них и о всех проходящих. Эта доброта, простота, сила его любви и еще что-то, сама не знаю что, точно толкнули меня к нему. Мне захотелось простой речи – немудреной, тихой и доброй.
Если бы это было не здесь, на кладбище, где ходили люди, я встала бы около него и горько-горько поплакала бы без слов, не называя причины своей скорби. Плакала бы обо всём, пока не осталось бы в душе ничего: он бы понял, не ушел, но обязательно стал бы говорить, черпая из той книги, которую читал. Кончив поминать покойников, я села неподалеку. Дедушка оглянулся на меня: глаза добрые-добрые.

Он умеет молиться, пусть что-нибудь скажет о молитве, подумалось мне. Точно не помню, о чем я говорила с ним, но хотелось, чтобы он говорил о молитве Иисусовой. Опыта этого святого делания у меня не было, но мне подумалось тогда, что ведь и я смогла бы когда-нибудь начать молиться. Вспомнились «Рассказы странника о молитве Иисусовой»*, данные давным-давно ушедшим в вечную жизнь епископом Л., его желание, чтобы я молилась и сто молитв утром читала, сто вечером, – вспомнила я все это – и заговорила со старичком.
– Ах, батюшка, если бы у меня была молитва, все бы у меня было!
– Если ты хочешь молитвы, то Господь, несомненно, тебе её даст, – ответил батюшка, – но не всё скоро. Я с четырнадцати лет ищу и учусь молиться, и до сих пор не имею. Твое дело – трудиться, а получить – это уже не твоё. Только устами читай и умом. Если ты не слышишь, то бесы слышат и опаляются ею, и бегут. Довольно с тебя будет. Читай, – забудешь, – опять читай. А умом и сердцем, как ты говоришь, – это пока не для тебя. Поминай подвижников усопших, молись о них. Знай, что все, о ком ты будешь молиться и часто поминать, в трудный час кончины встретят тебя. Ну, прости меня. Мне надо помолиться за тех, кто подает мне копеечки.
Ах, как спокойно я ушла! Тихо-тихо стало на душе…

2

Во второй раз я увиделась с батюшкой уже в домашней обстановке. Он пришёл тихий, кроткий, добрый, ласковый как всегда. Я прямо сказала, что когда увидела его на кладбище, меня посетила огромная радость, которую я объяснить не могу. И теперь сердце моё ликовало и прыгало. Я увидела, вернее почувствовала в нем что-то великое: благодать ли особенную, горе ли огромное, молитву ли необычайной силы, – объяснить не берусь. Но была в нем сила, которая заставляет или, вернее, привлекает немощные души под своё покровительство. Время беседы протекло быстро, он понравился всем. Рассказал о себе, что с юных лет хотел в монастырь, куда ушёл его товарищ, вспоминал, как он пас гусей, а мысли его летели в ту обитель или как он к о. Иоанну Кронштадтскому ездил и как в монастырь поступал.

Я помню, как сейчас, эту тихую, задушевную беседу: «Пришёл я к старцу и сразу святым быть захотел, обязательно святым. А он мне и говорит: “Возьми икону Святой Троицы, кресты и поезжай в Петербург, там тебе и место будет”. И дал мне тетрадку, написав на ней: “Рече Енох своим ученикам…” и “Не рыдай мене мати, Евдокия” и так далее. Ничего я не понял. Приехал к о. Иоанну, долго не мог попасть к нему и надежду потерял. Наконец, при всех подаю ему эту тетрадку и говорю: «Вот Вам, батюшка, тетрадка». Отец Иоанн взял её в руки, начал читать и сказал только: “Господи Боже наш!” И, обращаясь ко мне, спросил: “Кто дал?” – “Старец П.” – “Кому?” – “Вам”. Батюшка спрятал тетрадку, а мне обратно ехать велел.

По приезде обратно снова посылает меня старец в Н. к благочестивому сапожнику рабу Божию Иоанну. Приехал, а старичок забыл от старости, куда идти надо.
Много я там перенёс, еле-еле обратно вернулся. Это старец меня терпению учил. После я в монастырь поступил и всю жизнь был певчим на клиросе.»

Рассказывал батюшка о старце своём, который был святой жизни. За то, что он правду царю сказал, послали его в Киев, в Кирилловскую больницу для сумасшедших и там он содержался двадцать лет. А прожив там столько лет, стал он юродствовать и прикровенно многое говорил людям.

Батюшка настойчиво советовал, чтобы М.Н. читала Псалтирь: «Ничего, что она не всё разумеет, зато бесы понимают и трепещут.» М.Н. как-то подошла, чтобы батюшка благословил её, но он сказал, что никого не благословляет.

К пище чуть-чуть прикасался. Мне же сказал, что не следует слишком много поститься. «Если чувствуешь изнеможение, то по-кушай досыта. А вообще надо держаться правила батюшки преп. Серафима: в обед есть досыта, в ужин можно воздержаться и вовсе не есть, – смотря по силам. Угодничек Божий Серафим сам опытом проходил и нас так учил.» Ещё он меня предостерегал, чтобы больше всего берегла чистоту душевную и телесную. «И много тебе еще придется пережить всего, чего я не знаю, и ты не знаешь, – но ко всему приложи одно врачевство – никого не суди.» Затем он встал, помолился и быстро ушёл. И грустно стало: только что грел он всех своею любовью – и нет уже его, – точно прервалось что-то.

3

Всей душой стремилась я в те места, где могла слышать от этого дорогого мне странничка хотя бы одно слово, и радовалась, когда Господь приводил мне его повидать. Однажды прибежала я на кладбище, ласково-ласково встретил меня батюшка и сказал: «Спасибо, деточка, что пришла. Но что-то настроение у тебя неважное?» Я открылась ему, что, не имея в душе ничего, чувствую, что погибаю, и потому собираюсь ходить по кладбищу и думать. «Молиться?» – спросил ба-тюшка. – «Нет, молиться не могу, – буду думать». И теперь при воспоминании этого глупого ответа мне становится больно и стыдно. Не могу забыть его лица, когда я вернулась. На этом добром , любящем лице запе-чатлелось глубокое страда-ние. «Что ты мне сказала? – спросил он. – Никогда боль-ше так не говори. Как же я могу вести души человеческие, если одна из них так страдает, а я не в состоянии умолить Господа? Всегда радуйся, когда ты со мною. Если бы ты знала, как я переживаю боль тех, кто у меня вот здесь (он показал на сердце). А ты у меня здесь. Я уже сказал Господу: “Пусть она будет моим чадом”». Я слушала и мне было и больно, и страшно, и радостно от того, что я с ним рядом.
Мы вместе пошли на могилу. Он помолился со мною и повёл к месту погребения девицы Ольги, которая повесилась из-за того, что её обокрал и бросил жених. От боли за неё он с трудом рассказал, как она погибла.

И здесь же говорил мне, – тихо, ласково, – что он хотел бы всё, что сам знает, перелить в мою душу, что мир не понимает духовной любви и обязательно связывает её с любовью плотскою. Поэтому мира нужно бояться, следует быть очень мудрым и осторожным– и никогда ничего не говорить людям, ничего не афишировать. Любовь плотская обязательно должна видеть предмет любви, а духовная всегда имеет с собой всех любимых о Господе.

«Боже тебя сохрани когда-нибудь что-то рассказывать людям. Я уже старый, больной и скоро умру. Поэтому пусть будут со мной те, которые предадут меня христианскому погребению и поминать будут после смерти». Эту просьбу батюшка повторил мне несколько раз.

Как-то мы шли с ним, и я спросила, осуществимо ли монашество в миру? – «Вполне», – ответил батюшка, но, видимо, предполагал только жизнь в миру, а не работу. Когда же я снова спросила: «А если человек работает, служит – может ли он исполнить это»? Батюшка сказал, что это очень трудно. «Очень трудно», – повторил он. И тогда он стал говорить мне, что больше всего надо хранить тело.
«Никого не допускай касаться тела. Помыслы будут, это естественно. Все может совершаться в уме. Я думаю, ты понимаешь, но это всё ничего. Святые отцы говорят, что когда откроешь рубаху и станешь на ветру, туда ветер налетит – широко, как пузырь, надуется рубаха… А потом вылетит ветер – и ничего не останется. Так и помыслы. Налетят на душу, раздуются, а потом всё пройдет. А до тела пусть никто не коснется. Если видишь себя в опасном положении, то обратись к Божией Матери и проси Её: «Божия Матерь! Помоги мне!». Она поможет. Она не оставит.
– Слышишь ли ты, что я говорю тебе? – вдруг спросил он. – Слушай, деточка, я говорю от сердца, мои слова пригодятся тебе, ты вспомнишь меня. Пусть тебя не пугает то, что я говорю тебе.
– Батюшка, – спросила я его, – а какое лекарство от таких помыслов?
– Лекарство одно, – ответил он. – Скажи: «Божия Матерь, по-моги мне!» – и Она обязательно услышит. Борись, молись Божией Матери. Она очень любит тех, кто так живет. Она пошлёт тебе несколько удостоверений, что Ей нравится и угодно, что ты так живешь. Но смотри, никому не рассказывай. Этого никому говорить нельзя.
Батюшка дорогой говорил с таким чувством, как будто перекладывал каждое слово из своей души в мою, и до сей минуты вся беседа эта, с Божией помощью, сохранилась в душе моей – Знаешь ли ты мою жизнь? – спросил меня после этого батюшка.
– Нет, не знаю, – ответила я. – Конечно, как я могла её знать?
– Тяжелая она, моя жизнь, ах, какая тяжелая! – сказал он. – Если бы ты знала всю мою жизнь, то не стояла бы рядом со мной, отвернулась бы от меня.
Больно мне стало: так он себя смиряет бесконечно. Помню
был дождик, вечер… И батюшка исчез, точно солнечный луч, в этой серой, грязной осени.

Однажды мы с тетей Нонной пошли искать батюшку и нашли его в одной церкви. Мне иногда было как-то странно и страшно подходить к нему, точно я дерзновения не имею. Уж очень он велик в своём подвиге смирения. И это он, видно, почувствовал.
– Деточка, ты не гнушаешься меня за то, что я копеечки собираю?
– А Вы меня, батюшка, не гнушаетесь, – возразила я, – из-за грехов моих?
– Хорошо, хорошо, что ты меня не гнушаешься.
Тут подошла тетя Нонна и ещё одна старушка. Тихо глянул на нас батюшка и сказал: «Вот и чада моя. Призри с небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей, и утверди и, егоже насади десница Твоя», – помолился он тихонько.
И затем так же тихо всё твердил: благо мне, Господи, яко смирил мя еси (Пс.118,71).
Затем мы вышли. Говорили о пении, и батюшка сказал, что там очень театрально поют. Утешил он и тетю Нонну, а мне дважды повторил: « Молись, бодрись и берегись козней врага».

+

Однажды я рассказала свой сон о фабрике. Батюшка сказал, что вообще снам верить не надо, что сны или возносят, или портят, или просто пакостят помыслы… Но этот сон батюшка запомнил, и когда мы потом однажды шли шумной улицей, батюшка сказал мне: «Вот тебе и фабрика». Батюшка сказал, что он знает только, что если посещает Божия Матерь, то после бывает скорбь. «Однажды видел я Божию Матерь. Она пришла ко мне и строго спросила: “Чего ты хочешь?” А потом сказала: “Я знаю, чего ты хочешь”». Батюшка горько-горько плакал перед Ней… После этого у него была большая скорбь.

+

У батюшки удивительно много ласки и любви. Он так иногда скажет, что мне становится стыдно, что я такая грубая, нелюбящая…

+

Когда батюшка выслушивал мамины жалобы на мою жизнь, он был весь сострадание к ней. Но со мной говорил об этом наедине. «Что ты скажешь о маме?» – спросил он как-то меня. Но я не смогла почему-то ничего сказать. «Пожалуйста, утешь маму, – просил он меня. – Я очень уважал своих родителей. Если мы будем уважать родителей, то Бог благословит нас.» И какие только подвиги на себя не собирался накладывать батюшка, чтобы я только утешила маму.

+

Как-то я попросила батюшку, чтобы он говорил мне «ты». «А я не смел так говорить, чтобы не оскорбить Вас. Я очень боюсь оскорбить человека словом.»

+

Однажды батюшка говорил о блаженных и дурачках: «Хорошо быть дураком Христа ради. Ведь они Божьи дураки, Христовы дураки, Христа ради дураки».

+

Дорогой батюшка говорил, что иногда духовным чадам хочется подойти к отцу, как ребенку к матери, коснуться его. – Но касаться не надо. Поцеловать руку – и только. Это будет духовное общение. Болящая Зинаида мне сказала, что она видела меня художницей, а теперь я к ней в гости пришла. Затем говорила о восстановлении чего-то, что мне много потребуется кирпича, песку, камней и так далее. А на прощание все твердила, чтобы все драгоценности были сохранены, не проданы, не заложены. Я не поняла, а батюшка объяснил, что нет ничего драгоценнее дел спасения. И вот, чтобы всё было цело, мы должны хранить чистоту душевную и даже лишних прикосновений остерегаться. Уже этим теряется что-то в душе, и это надо понимать. «Не испытывала ли ты такое?» – спросил он. Вижу, что вся душа моя совершенно открыта перед ним и нет помышлений, о которых бы он не знал.

Входя в церковь, батюшка снова сказал: «Будем молиться Господу о всех наших мыслях, чувствах, просить прощения». И я молилась, просила прощения у Господа, чтобы Он молитвами батюшки помиловал меня. И как легко мне было!

+

Просила болящую Зиночку молиться о батюшке. Она усердно помолилась, а потом сказала: «Батюшка, владыка все бросил в море и пошёл». Я передала батюшке, он был поражен её словами.

+

Однажды батюшка молился на кладбище. Подошла к нему женщина и подала деньги. Батюшка спросил: «Кого помянуть?»
Та замялась, а потом уже сказала, что усопшую звали Регина и что она католичка. «Ничего, ничего, – ответил батюшка, – помолюсь. Господь всех будет судить по Своему суду, а не по человеческому. «Ин суд Божий и ин суд человеческий».*

+

Всё, что батюшка говорит, настолько глубоко содержательно и так сильно, что я иногда целые ночи не сплю, думая о том, что сказал родной батюшка.
Господи милостивый! Прости меня и благослови, чтобы это новое вино был влито в мехи новые – как сказано в Евангелии (см. Мф.9,17). Чтобы ни одного словечка его я не потеряла и чтобы все исполняла, как он учит. Владычица! Помилуй, очисти! Батюшка сказал, что во сне он видел просфоры свои в нечистом месте. И
объяснил, что то, что он приносит в дар Богу, находится в нечистоте. Я батюшке ничего не сказала от боли душевной, но подумала, что не слова ли Христовы, которые он преподаёт мне, падают, как в гнилую землю, в мою нечистую душу. Владычица! Помилуй, защити, помоги, вразуми, очисти!

+

Иногда батюшка говорил: «Ах, как хочется к Господу. Так бы все бросил и на крыльях бы улетел к Нему». Или: «Знаешь, не
сегодня-завтра смерть нам будет. Станем мы перед Господом и что тогда скажем Ему, как посмотрим на Него?».

+

«Надо хорошенько жить, – говорил он, – положить начало и жить так, чтобы Господу угодить.»

+

«Я всё правило своё не исполняю», – сказала ему одна монашка. Батюшка на это ответил: «Я спрашивал своих старцев об этом,
и они мне сказали, что если нет определенного места, чтобы помолиться, то надо больше всего упражняться в Иисусовой молитве».

 
Комментарии
Всего комментариев: 2
2012/02/08, 19:50:15
Спаси Господи за полезную и поучительную статью.
Клавдия
2012/02/08, 13:05:39
Спаси Господи! Как хорошо и спокойно на душе после прочтения!
Ольга
Добавить комментарий:
Имя:
* Сообщение [ T ]:
 
   * Перепишите цифры с картинки
 
Подписка на новости и обновления
* Ваше имя:
* Ваш email:
Просьба о помощи
© Vinchi Group
1998-2020


Оформление и
программирование
Ильи
Бог Есть Любовь и только Любовь

Страница сформирована за 0.052505016326904 сек.