28/01/2012 10:37:28 Владимир Диксон родился в марте 1900 года в г. Сормово. Отец его, Вальтер Франк Диксон, гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов, был заведующим паровозостроительных сормовских заводов, мать – обрусевшая полячка Людмила Ивановна Биджевская. В июне того же года семья переехала в подмосковный Подольск, где и прошли детство и юность будущего поэта. Девяти лет, поступая в Подольское реальное училище, Володя уже прекрасно владел французским, тяготел к литературе, писал стихи. В напутственном слове своим окончившим училище питомцам директор Вячеслав Николаевич Ферри отметит: "Возьмите Володю Диксона – он уже сейчас пишет вполне зрелые стихи и обещает стать незаурядным поэтом". В 1917 году Владимир Диксон был вынужден уехать из России, как оказалось – навсегда.
Что же вместили в себя эти семнадцать лет, если до самой кончины (ранней, неожиданной) чувством родины пронизано все последующее творчество поэта?! С какой любовью надо было вдохнуть в себя русское небо и русскую землю, чтобы все, что не Россия, отторгалось, отвергалось душой?!
Пускай меня Россия позабудет –
Россия – родина, Россия – мать моя:
Нет у меня и никогда не будет
Иной любви, иного бытия. |
"Иной любви, иного бытия" не обрелось и у великого русского мыслителя Ивана Александровича Ильина, приговоренного в 1922 году большевистским руководством к расстрелу, а затем "помилованного" изгнанием из отечества. "Во тьме земной, в чужом краю" расслышал И. А. Ильин родной любящий голос, откликнувшись на посмертный сборник В. Диксона "Стихи и проза" в проникновенном исследовании "Россия в русской поэзии". Страдая о родине на чужбине, и поэт, и философ верили, что рано или поздно Россия услышит их. Услышит, отзовется.
"...Как отзывается русская поэзия на настоящее и будущее России? Видит ли она ее и нашу трагедию? И как мыслит она себе наше призвание? – вопрошает И. А. Ильин. – Я должен сказать, что ни у одного из современных поэтов я не находил такого глубокого и тонкого чутья этой духовной трагедии, как у скончавшегося в возрасте 29 лет Владимира Диксона. Прислушаемся к его неподдельной и беззаветной патриотической тоске:
Это вечное слово – “Россия” –
Словно ангельский свет для меня,
Словно совести зовы простые,
Словно вихри снегов и огня.
<...>
Глаз не видит и уши не слышат,
Запечатаны болью уста;
Там – Россия страдает и ищет,
Ищет Божьего Сына – Христа. |
Поэт постиг до конца религиозную природу того, что совершается в России; он постиг, что русский народ в муках и унижениях, в страхах и томлении – выстрадывает себе новую веру, новое христианство, новую чистую и героическую душу; что ему нужны не лозунги политической обывательщины, а пророческие, опаляющие, богооткровенные, сразу мудрые и безумные слова. Этих слов он не ждет от Запада с его формальной, рассудочной цивилизацией, от Запада столь инородного нам, столь чужеродного для нас, не понимающего ни нас, ни наше призвание, ни нашу трагедию".
"Знаем, все народы перед лицом Божиим – по-своему хороши, и сильны, и богаты; и по-своему плохи, и слабы, и грешны, и скудны. Но душа, тоскующая по родине, не дивится чужому качеству и достоинству и не судит чужих слабостей и грехов. Она хочет одного: своей стихии, своих духовных пространств, своего родного пения, своей радости и своего страдания. И не то чтобы думать о них, изучать свою страну, приобретать сведения о ней или читать о ней полезные книги. А дышать ею... Ибо она единственная и незаменимая. Плоха ли, хороша ли – так плоха по-своему, как и я сам, последний из ее сынов; и хороша по-своему, как и я могу быть хорош только с нею, только в ней, только через нее.
<...>
...Пламенный русский патриот, он [Диксон] пишет:
Здесь намечено и размерено,
Все по правилу, по струне.
Только сердце мое потеряно
В этой вылощенной стране.
<...>
У нас не такие дороги,
Совсем иные пути: –
Вся надежда наша – в Боге,
Больше некуда нам идти. |
...Тот, кто испытал такую тоску по родине, – совершил бы великую духовную ошибку, если бы мысленно свел ее к жажде русского быта и русской природы. Ибо на самом деле она гораздо глубже, чем то, что обыкновенно называют “бытом” или “природой”: быт есть только обыденный покров душевной и духовной жизни; и природа говорит совсем не только глазу, и уху, и всему телу – но больше всего душе и глубже всего духу.
<...>
<...> И всегда, искони было на Руси это измерение перед лицом Бога, и природы, и смерти, – где все отпадало, все сословности и все условности, и оставалось одно чистое братство перед лицом Божиим; и кто этого в России не испытал и не увидел, тот не знает России. А русская поэзия знает ее, знает верно и до конца!
Это наша природа научила нас молиться такими дивными православными молитвами... <...>
<...>
<...> Автор [одной из молитв] – Владимир Диксон.
За всех людей – мое моленье,
За всех зверей – моя мольба,
И за цветы, и за каменья,
И за плоды, и за хлеба.
<...>
За мыслей искупленных благость,
За утреннюю благодать,
За жизнь – кормилицу и радость,
За смерть – утешницу и мать.
Так учит нас русская поэзия – мироприятию и мироблагословению. Из какой чистоты душевной родятся такие молитвы! Из какой цельности духа и инстинкта! Из какой прощенности и примиренности – человека с природой и с Богом! Да эта чистота, и цельность, и примиренность, выношенные русской поэзией, – и есть то самое, чего не хватает современному больному, безбожному беснующемуся человечеству, разодранному человеческой гордыней и сатанинскими соблазнами".
"Поэт несомненно предвидел свою преждевременную кончину, и как же томился он о России и о возвращении в нее!"1, как чаял он
Услышать ангельское пение:
"Вернись в твой край: Христос воскрес". |
Вернуться в свой край суждено было Владимиру Диксону в 2001 году – своими стихами2. "Не напрасен мой путь, не случаен", – писал поэт незадолго до смерти. Глубоко верующий человек – он вернулся в Россию, очищенную страданием и освященную верой:
И вот стою пред родиной суровой,
Как грешный люд стоит пред алтарем. |
"Жертву чистую, дар души" принес поэт на алтарь своей родины, утраченной в черный день и обретенной в вечности.
Так было в сказочной России:
Пушистый снег, холодный час,
О вечера мои родные,
Сегодня вспоминаю вас.
Несутся маленькие санки,
Березы белые бегут...
На молчаливом полустанке
Ищу от сумрака приют.
Под песню тонкую печурки
Для чая греется вода.
Я с памятью играю в жмурки:
Ловлю минувшие года.
Но на чужом, на незнакомом,
На непонятном языке
Поет о чем-то перед домом
Ребенок с куклою в руке: –
И сразу боль в душе проснулась,
Погас опять мгновенный свет:
Глаза и сердце обманулись –
России нет, России нет.
|
28 марта 1926
Hamar |
+ + +
|
Пронзенный вечной суетой,
Я бьюсь, как раненая птица –
В своей греховности пустой, –
Ничем душа не веселится.
Как многочисленные иглы,
Грехи вонзились в плоть мою –
Ужель душа моя погибла
Во тьме земной, в чужом краю?
Ужель грехи мои столь многи,
Что неугоден я Христу,
И все пройденные дороги
Ведут в глухую пустоту?
Лукавый дух давно лукавит,
Негаданно меняя вид...
Кто ж душу слабую наставит,
Благоволеньем осенит?
|
Июнь 1926
Шартр |
+ + +
|
Я живу в суматохе греховной,
Словно в черную землю зарыт: –
Надо мною глухой и неровный
Слышен ропот колес и копыт.
Зацвети, моя яблоня белая,
На мгновенье меня озари,
Чтоб забыл окаянное тело я –
Прелый дух человечьей норы.
Зацвети, первоцветная вишня,
В тихом ветре весной задрожи,
Чтоб глухому был явственно слышен
Легкий голос далекой души.
Посмотри мне в глаза, как бывало,
Полновластная в небе луна,
Чтоб забыл я пустое зерцало
Беспокойного, грубого сна.
Легкокрылый мой ангел-хранитель,
Наклонись, наклонись надо мной,
Чтоб распутались многие нити
Заплетенной тревоги земной.
В этой вечной неволе я верю: –
Из далеких неведомых мест
Белый ангел вернет мне потерю
И в могилу положенный крест.
|
| 4 марта 1926 |
+ + +
|
Молись, не смущайся, не бойся,
Туманов и гроз не страшись;
От мыслей бесчинных укройся,
Не бойся: – люби и молись.
В грехе, где так больно и низко
Раскинулись дни пустоты –
С тобою я вечно и близко,
Я ближе, чем думаешь ты.
Я вижу тоску и страданье
В твоих беспокойных глазах –
Твое устремленье, исканье,
Твой ужас, твой сумрак, твой страх.
В равнине, в пустыне безмерной,
Где свет мимолетный потух –
Я здесь – твой хранитель, твой верный,
Твой добрый, твой радостный дух.
|
Март 1926
Копенгаген |
+ + +
|
Встал я в сумраке мерцающем,
Встал с протянутой рукой
Нищим старым и страдающим
У ограды храмовой.
На заре порой Пасхальною
Будет солнышко играть,
Снизойдут на жизнь печальную
Тишина и благодать.
Выйдут люди, выйдут весело,
Будут петь: – Христос воскрес.
Для меня – тоска завесила
Тайну радостных чудес.
Няня с девочкой нездешнею
На пути моем пройдут –
Ласку сердца в утро вешнее
Христа ради подадут.
|
| 17 апреля 1926 |
+ + +
|
К тому, чье сердце стонет
И чья душа болит –
Господь придет и склонит
Нерукотворный лик.
Погибшим в бездорожье,
Принявшим вольно крест –
Христос по воле Божьей
Воистину воскрес.
И всякому слепому,
И грешникам земным –
Пошлет Господь истому
Сиянием Своим.
Темна Господня Воля,
И трижды пел петух: –
Но чем печальней доля,
Тем выше в небе дух.
|
29 июня 1925
Мадрид |
+ + +
|
Если глаз ведет к соблазну –
Вырви глаз, иди слепым:
Неотлучно, неотвязно
Будешь ангелом храним.
Если грех руками схвачен –
Лучше руки отсеки:
Будет поздно горьким плачем
Заливать пожар тоски.
Строй свой день превыше ночи,
В тишине небесных мест,
Где лукавый червь не точит,
Вор не крадет, гниль не ест.
Если ж ночью, при дороге,
Совращенный, упадешь –
Значит мысль была не в Боге,
Значит зрела в сердце ложь.
Но во тьме, во власти ночи,
Где ликует вечный ад –
Не забудь, что волей Отчей
Для тебя Христос распят.
|
17 июля 1926
Париж |
+ + +
|
За белый снег, меня очаровавший,
Спасибо, Господи, скажу Тебе теперь.
И думаю: мой дух, в миру пропавший, –
Не постучится ль в сказочную дверь,
И не вернется ль снова в дом далекий,
Вечерний путь на снеге отыскав?
Так много выстрадал я в эти злые сроки,
Во дни тревог, и вихрей, и отрав.
За много звезд, застывших в небе темном,
Благодарю Тебя теперь, Господь: –
Подай мне сил в миру Твоем огромном
Свой ложный свет молитвой побороть
И, правдою закутавшись, как шубой,
Идти в мороз людского бытия –
Искать в ночи губительной и грубой
Родимые, нездешние края.
|
Март 1926
Hamar |
+ + +
|
Сказал мне ангел: "Час твой пробил;
Перекрестись – и в путь ступай;
Христос умерший спит во гробе,
Твой свет угас, погиб твой край".
И встал я с утренней постели
И в непонятный путь пошел.
Заря вставала, птицы пели,
За плугом шел тяжелый вол.
А ветер, спутник мой дорожный,
Вдоль по оврагу шел со мной:
Он говорил о невозможном,
О жизни верной и простой.
Но был я духом опечален,
Тоска томила мысль мою,
Затем что камнем гроб завален,
Где спит Христос в моем краю.
И с мыслью темной, невеселой
Дошел я до вечерних звезд,
И в небесах пустыни голой
Увидел чудотворный крест.
Покинув тихо мир суровый,
Свернув с вечернего пути –
Мне ль суждено с весною новой
В опустошенный храм войти,
И, наклонившись в полутени,
Приняв причастие чудес,
Услышать ангельское пение:
"Вернись в твой край: Христос воскрес"?
|
14 марта 1926
Копенгаген |
+ + +
|
За всех людей – мое моленье,
За всех зверей – моя мольба,
И за цветы, и за каменья,
И за плоды, и за хлеба.
За все, что в дольний мир родится,
За все, что на земле живет,
За рыбу – в море, в небе птицу,
За дым долин, за снег высот.
За братьев, близких и любимых,
За недругов и за врагов,
За тишину полей родимых,
За ласку глаз, и ласку слов.
За мыслей искупленных благость,
За утреннюю благодать,
За жизнь – кормилицу и радость,
За смерть – утешницу и мать.
|
Август 1926
Yvetot |
|
Новости
